Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

muzzy

Жан и Изабель (часть 3)

Изабель Кьярелли была дочерью офицера-корсиканца, героя Первой мировой войны. Её отец попал в плен к немцам, где вопреки запретам, вёл дневник, бисерным почерком на маленьких листиках, и прятал их в двойном дне шкатулки, которую он вырезал в подарок жене. Этот дневник до сих пор хранится у его дочери.
В последующие годы Кьярелли часто вспоминал русских офицеров, с которыми он очень дружил в немецком плену, и беспокоился о том, что случилось с ними после 1917 года. Когда его дочери было восемь лет, он овдовел и женился снова – на эльзаске. И уехал в Африку, где его назначили колониальным руководителем огромной области.
Так и получилось это удивительное сочетание. Будучи по крови корсиканкой, Изабель росла в Африке, дочерью колониального офицера, но при этом её растила фактически немка, спокойная, педантичная и упорядоченная до последней пуговки. Такой Изабель и выросла – очень упорядоченной внешне, но с прорывающимся время от времени бурным темпераментом. Несколько лет она прожила в Англии, где, будучи юной девушкой, преподавала французский. Нравы тогда, по её рассказам, были самые пуританские, и та лёгкость, с которой она могла, например, поехать автостопом, глубоко шокировала англичан. Потом она вернулась во Францию и устроилась в лицей учительницей уже английского языка. Там она и встретила Жана. Правда, общаться они начали не в лицее, а в кафе, в котором можно было поиграть в настольный футбол. Кафе это существует до сих пор. Они приехали туда на 50-летие своей свадьбы, чем очень осчастливили владельца.
Родня Жана встретила его невесту в штыки. Его родные беспокоились, что в 29 лет хороший итальянский мальчик всё ещё не женат, но совсем не обрадовались, когда он нашёл себе француженку, вдобавок старше себя (ей было 30 лет, по меркам 1950-х годов очень и очень много). И, что совсем возмутительно, их первый ребёнок родился меньше чем через девять месяцев после свадьбы. Мать Жана была уверена, что долго это не продлится. Последние годы своей жизни ей предстояло прожить у них под кровом.
Им очень повезло с домом. Они купили большой двухэтажный дом на окраине Экс-ан-Прованса за год до могучего взлёта цен на недвижимость. Деньги пришли с неожиданной стороны – сослуживец отца Изабели, оставшийся бездетным, завещал своё имущество ей. И там была ровно та сумма, которой не хватало для покупки дома. С тех пор, на протяжении более чем сорока лет, они живут в этом доме, который и для меня стал родным. После выхода на пенсию они немножко попутешествовали, но, к сожалению, о Сервасе они узнали слишком поздно, только после 80 лет, когда у них уже не было сил на то, чтобы быть Сервас-путешественниками. Зато они довольно долго были Сервас-хостами, принимая у себя гостей со всего мира.
В Эксе у них тоже было много друзей – и французов, и итальянцев. Раз в неделю они собирали у себя друзей-итальянцев и играли с ними в скрэббл на итальянском языке. Сейчас друзей практически не осталось – почти все умерли, а кто ещё жив, уже не выходит из дому. Но они продолжают каждый вечер играть в скрэббл, а каждый седьмой вечер – на итальянском. Даже сейчас, когда Изабель с трудом передвигается по дому и не может надолго оторваться от кислородной подушки.
Пожалуй, это самое тяжёлое, когда дружишь со старым человеком – смотреть на то, как человек слабеет. Когда семь лет назад Жан и Изабель возили меня в Арль, я обратил внимание, что Жан легко прыгает со мной по ступеням амфитеатра, а Изабель вынуждена стоять внизу и ждать нас. Потом она переехала со второго этажа на первый – у неё уже не было сил подниматься наверх. Потом ей стало тяжело ходить и дышать даже на первом этаже. Ей это тяжело – она привыкла к порядку, она привыкла всё контролировать. Но у неё по-прежнему великолепная память – по-моему, она помнит всё, что я когда-либо ей рассказывал. И всепоглощающий оптимизм. Как-то раз она сказала мне:
Знаешь, в молодости у меня было много проблем из-за слишком чуткого сна. Но потом я потеряла 95% слуха. И теперь всё хорошо. Я ложусь в кровать, снимаю слуховой аппарат и знаю, что меня никакой шум не потревожит, даже самый громкий.
Окончание следует.

https://vk.com/note15149_12101547
muzzy

Жан и Изабель (часть 2)

Жан Руфен Прателли – чистокровный итальянец. Имя Жан – для французов, итальянцы называют его Руфино. Но его родной язык – не итальянский. Со своими родителями, дядьями, двоюродными и троюродными братьями и прочей многочисленной итальянской роднёй он всегда говорил на диалекте тосканского города Синья. Его вторым языком стал французский, и уже третьим – итальянский. Диалект Синьи уже не существует, все жители города перешли на нормативный итальянский. Но диалекту повезло – его самый последний носитель стал профессором-лингвистом. Жан опубликовал словарь «Так говорили в Синье» (A Signa si parlava così), который регулярно переиздаётся.

Впрочем, никто не ожидал, что Жан будет профессором. Никто в его семье не чувствовал потребности в высшем образовании. Семья Прателли занималась крайне выгодным делом – производством шляп из итальянской соломки и других головных уборов. Во времена, когда выйти на улицу с непокрытой головой было так же странно, как сейчас гулять по городским улицам босиком, это был гарантированный кусок хлеба, причём с маслом.
Но в 1936 году произошла катастрофа. Люди перестали носить головные уборы. Итальянская диаспора Лиона, вложившая все деньги в дальнейшее расширение дела, мгновенно обнищала. Жану тогда было 14 лет. Он стал параллельно с учёбой перебиваться случайными заработками, а после войны получил высшее образование. На первых порах он учил итальянскому языку в лицее, а впоследствии стал университетским профессором языка и лингвистом. Его справочник по итальянскому языку, в котором он детально рассматривает все грамматические расхождения между французским и итальянским – одно из самых популярных пособий в вузах Франции.
Выйдя на пенсию, он не перестал работать. Он и сейчас, в возрасте 93 лет, пишет книги, которые охотно публикуют местные издательства – лингвистические игры, этнографические словари и многие разности. Возможно, поэтому ему не составило большого труда освоить компьютер, интернет и немало прочей современной техники – хотя он смотрит на них с некоторой боязливостью. А ещё он весьма лихо водит автомобиль. Когда он ехал на свадьбу внучки, он проехал за день 1000 км. А после свадьбы ещё за день 1000 км в обратном направлении. Ему тогда было 86 лет. Сейчас он так уже не сможет (возраст сказывается, да), но он продолжает ездить за покупками, а с тех пор, как Изабель себя плохо чувствует, взял на себя уход за женой и ведение домашнего хозяйства.
Жан мягок, нетороплив и умиротворяюще спокоен. Но если он наметил что-то сделать, он это сделает всегда.
Жан написал толстенную автобиографию, которую я – увы, каюсь – так ещё и не прочитал. Рано или поздно соберусь – уверен, что там масса интересного.
Один из моих любимых вопросов к людям – какое у них самое первое воспоминание в жизни. Когда я задал этот вопрос Жану Прателли, он задумался.
«Наверное, когда Рона замёрзла» - сказал он. «Мне было тогда три года. Это было незабываемо. Мы играли в снежки на льду Роны. С тех пор она не замерзала ни разу». А потом подумал и сказал: «Нет. Мне два с половиной года. Я сижу у отца на шее и болтаю ногами. Он идёт в тёмный чулан. А я ору: «Ho paura! Ho paura!» (мне страшно!) Только на самом деле мне ни на секунду не страшно. Я же знаю, что со мной мой отец – самый сильный человек на свете, который защитит меня от чего угодно».
Продолжение следует.

https://vk.com/note15149_12101522
muzzy

Новая Зеландия. Рон и Туи (продолжение)

Ей было сорок лет, ему шестьдесят два. Она видела его впервые, а он помнил её маленьким ребёнком. Когда спустя какое-то время они начали встречаться, для них обоих это было чем-то невероятным – разве возможен роман между дядей и племянницей? Как выяснилось – возможен. Они живут вместе уже девятнадцать лет, и их взаимная любовь видна в каждом движении и в каждом взгляде. Туи стала родной и для многочисленной семьи Рона. 

В отличие от своей жены, Рон никогда не был за границей. Он вообще не очень понимает, зачем нужно покидать рай. Но он с детства любит дружить с людьми из разных стран. Когда он пошёл в первый класс деревенской школы (деревня называлась Танговахине, что на языке маори означает «Возьми женщину»), выяснилось, что пять его одноклассников – хорваты, не знающие ни слова по-английски. Учитель посмотрел на активного мальчика и сказал: «Рон, научи их английскому языку». Рон научил их английскому. А сам до сих пор помнит массу фраз на хорватском, чем произвёл огромное впечатление на Ею Малешевич. 

Впоследствии Рон не раз брал под свою опёку иммигрантов, оказавшихся в Новой Зеландии. Двух женщин он считает своими приёмными дочерьми – одна родом из Шри-Ланки, происхождение другой сейчас не вспомню. А в одной из комнат дома висит посвящённое ему стихотворение, которое написал десятилетний бангладешский мальчик.

Мальчику дали домашнее задание написать стихотворение про дедушку, а он ни разу в жизни не видел своих дедушек и бабушек, поэтому он написал стихотворение про друга семьи. Он рассказал в стихотворении, что дедушка Рон бесконечно старый и он вообще не понимает, как можно так долго жить и почему он ещё не умер, а также описал, какой Рон классный и как с ним весело и хорошо проводить время. Сейчас этому мальчику уже за тридцать.

Сестра Туи уже долгие годы агитировала её вступить в Сервас, но, поскольку Рон и Туи за границу не ездят, а Сервас-путешественников в Новой Зеландии не так уж много, они не видели причины это делать. Но теперь, когда на Генеральную Ассамблею приехало 180 делегатов из 55 разных стран, хостов в Окленде оказалось недостаточно – и они вступили в Сервас. Так мы с Еей стали первыми Сервас-путешественниками, приехавшими к Рону и Туи. 

(продолжение следует)

http://vk.com/note15149_12047031